Песня протеста Петра Емца

Колокола Чернобыля

Попав за периметр, куда вход посторонним строго запрещен, он вышел оттуда совсем другим. Именно Чернобыль сделал из Петра Емца того художника, каким мы его знаем сегодня. Чернобыль дал ему сверхзадачу: пропустить через собственное сердце, кровь и кости тридцатикилометровую зону отчуждения, чтобы показать людям то, что они без его произведений никогда не увидели бы.

В конце 80-х журналисты окрестили Петра Емца сталкером Чернобыльской зоны — проводником, который водит людей на аномальную территорию. И это действительно так. Мы следуем за ним дорогами Чернобыля, заросшими радиационным бурьяном и засыпанными ядовитыми яблоками. Вместе с художником проходим путями отчаяния, крика и слез.

Сначала он писал в основном пейзажи и портреты ликвидаторов — реальные пейзажи и знакомых людей, которые жили и работали рядом с ним. Но постепенно Петр Емец перешел от реалистической манеры рисования к знакам и символам: картинки природы, лица людей если и появляются, то обязательно сочетаются с абстрактными или сюрреалистическими мотивами.



Петр Емец на пленэре в 30-километровой зоне.

1986 год

Многие из тех, кто раньше жил или работал в Чернобыле, посещая выставки Петра Емца, узнавали на его картинах знакомые места, поскольку все пейзажи были выписаны художником до мелочей. Но так больно смотреть на эту, теперь уже мертвую, землю («Брошенные дома, село Рудня Вересня», «Хата деда Максима»). Никто не вернется в заброшенный дом, не починит прохудившуюся крышу, не выполет сорняк.

Петр Емец. "Хата деда Максима". 1986

Было много чего, но больше всего меня поразило общение с местными жителями, которые втайне пробирались в зону, находили свои прежние дома, упорно хотели вернуться назад, долго плакали. Те места без людей дичали очень быстро.

Пройдет совсем немного времени, и эти села исчезнут с лица земли навсегда. Люди уничтожат их сознательно: то ли чтобы не привлекать мародеров, толи чтобы иностранцы не увидели, в каких условиях жили полесские крестьяне. Но пока об этом никто не знает и звенит над дворами напоенный солнцем и травой свежий летний воздух. Но художник не ограничивается лирическим пейзажем. Некоторые картинки с натуры художник изображает в атмосфере настоящих похорон.

Рассказывая об истории создания полотна «Погребение рыжего леса», Петр Захарович вспоминал: «Я пробыл там около часа. Голова начала кружиться, во рту появилась сладость и ощущался сильный запах ацетона. Американец, с которым впоследствии общался, сказал: «Если бы Вы пробыли там на двадцать минут дольше, мы бы сегодня с вами не разговаривали». Доза, убившая лес, была смертельной и для человека ".

Этим американцем оказался советник президента США Джорджа Буша-старшего. Увидев картину Петра Емца, он достал собственные слайды, нашел на одном из них снятый со спутника обожженный рыжий лес и, улыбнувшись, спросил: «Так кто у кого« скопировал »? Вы у меня или я у вас?». Сходство документальной фотографии и художественного полотна поражала.

Советник по вопросам ядерной физики и космонавтики президента США Джорджа Буша-старшего на выставке Петра Емца.

С «Погребением рыжего леса» перекликается картина «Погребение загрязненной техники». Звучание фиолетово-черного неба усилено с помощью контраста — вспышек светлого охристого. Желтый цвет песчаных холмов покрыт красным налетом радиоактивной пыли. Такое впечатление, что все происходит в замкнутом, сжатом пространстве. Атмосфера безнадежности и безысходности. Кладбище разрекламированной цивилизации ...

Так же, как местные жители узнавали на картинах Петра Емца знакомые места, изображенных художником людей в конце 80-х можно было узнать в героях телепередач, увидеть на фотоснимках в газетах. А кое-кто будто сходил из написанного маслом портрета и терялся среди посетителей художественной выставки. В частности, это старший сержант О.Крат, комбат В. Галабурда, капитан И. Яковлев, начальник пионерлагеря «Сказочный» И. Лернер.

Много было и обобщенных образов, хотя они также писались с конкретных людей: «Связист», «Воины-ремонтники», «Дозиметрист», «Электросварщик», «Строители из военного батальона», «Святой». Документально точные, но не фотографически сухие. На многих картинах — фантастические фигуры людей в масках-противогазах. Мощная экспрессия цветов, интересные ракурсы, неожиданные перспективы выдают своеобразную трактовку автором того, что происходило вокруг..

Петр Емец. “Святой”. 1987

1987 год

Как и в 1986-м, Петр Емец много пишет с натуры, фиксируя на холсте все времена года. На первый взгляд, его пейзажи — это очаровательные и милые виды природы, а на самом деле — пустынная и страшная 30-километровая зона («Первый снег. Лагерь «Сказочный», «Ульи», «Дыхание Чернобыля»). Но параллельно с волшебными сельскими ландшафтами уже появляются полотна, на которых мы видим первые последствия запустения: «Чернобыльская мадонна», «Весна на могиле села».

Когда встал вопрос, что делать с радиоактивными деревнями: закапывать или сжигать, решили что легче и дешевле сжечь, чем прятать тысячи домов в глубоких могильниках. Операцию по сожжению сел назвали« Эксперимент ». В подразделении, который первым должен был «экспериментировать», находился и я. Нас выстроили перед облитыми бензином постройками и зажгли факелы. Один из нас добровольно согласился поднести огонь к крайней хате. Но здесь вперед вышел пожилой мужчина, которого тоже мобилизовали на ликвидацию последствий аварии. Он оттолкнул добровольца и зашел в дом. Все притихли. Через несколько минут этот человек вышел во двор, держа в руках иконы Иисуса Христа и Богоматери. «Теперь поджигай», — сказал тихо и грустно.

Интересно, что художник часто изображает яблоки («Серебряный день», «Яблоки на снегу»). Эти плоды — самый таинственный и неоднозначный символ в живописи, раскрывает массу значений и объединяет много противоположных толкований. Уже много веков яблоко олицетворяет как добро, так и зло. Но у славян яблоки издавна были символом благополучия, радости и процветания. Однако в зоне они лежат никому не нужные, потому что здесь оборвалась сама жизнь. Чернобыльские яблоки еще не раз появятся на других, не пейзажных картинах художника, в частности, в «Последней песне протеста».

Петр Емец. “Яблоки на снегу”. 1987.

Находясь в зоне, Петр Емец наблюдал, как буквально на глазах менялись люди. Он видел жизнь и видел смерть, становился свидетелем героизма одних и трусости других. Все это постепенно меняло художника на глубинном уровне. В сознании структурировалось новое видение мира.

Художник все серьезнее задумывается над тем, кто мы, зачем живем и на что сами себя обрекли. Собственные раздумия Емец показывает нам в увеличенном, гипертрофированном виде, будто через окуляр мощной оптики. Он не просто создает идею, а переплавляет ее до уровня высокохудожественного произведения. У Емца появляется первая символическое полотно «Колокола Чернобыля», давшее название всей чернобыльской серии.

Вторая картина Петра Емца, которая обозначила новую линию в его творчестве, называется «Реквием святой земле» — море заупокойных свечей на вытоптанной, опустевшей земле. В 1991 году Петр Захарович создал еще один вариант этой композиции, где заплаканные свечи запылали ярче и реквием зазвучал еще мощнее на фоне траурного черного солнца. А почти через 25 лет художник снова вернулся к этой теме. В 2016 году он решил написать еще один реквием. Но теперь он касается не только Чернобыля.

Это будет совсем другая картина. Нигде не оставлю кричащих красок, приглушу тона, размою даже пламя свечей, потому что само изображение должно разговаривать со зрителем, а не я должен болтать. На заднем плане узнаете? Да, это башни-близнецы в Нью-Йорке.

К сожалению, художник не успел закончить эту работу, смерть забрала кисти из его руки, но на холсте четко просматривается замысел художника.

Петр Емец.  "Реквием святой земле". 1988, 1991, 2016 (неоконченная).

1988

«Спаси и сохрани» — еще одна картина, претерпевшая такие же разительные изменения, как и «Реквием святой земли», и которую художник "корректировал" несколько раз.

Впервые написанная в 1988 году, это была одна из самых светлых работ в чернобыльской коллекции Петра Захаровича Емца. Её любили журналисты и часто брали в качестве иллюстрации к публикациям в газетах конца 80-х — начале 90-х годов.

Художник очень тщательно выписал сосну, имевшую форму трезубца — своеобразный символ Чернобыля. Но вот над деревом появляется образ Божьей Матери. В первом варианте — светлый и чистый. Святая защитница осеняет крестом землю и дает надежду. Похоже, и сам художник верил в спасение тогда, в далеком 1988-м году, когда смертельные чернобыльские колокола звонили над опустошенной землей, а люди вели бой с атомной стихией.

Но прошло тридцать лет, и Емец почти полностью переписал эту картину. Сосна скрылась в дымке и больше не забирает на себя внимание. На голубом небе появились кроваво-красные полосы, а лицо святой заступницы почернело ...

Один из друзей: "Это была одна из тех картин, которые мы забрали из радиологического центра. Как-то я зашел к нему, а Петр Захарович широкими уверенными мазками прятал дерево в тумане. Картина менялась прямо на глазах ..."

Петр Емец. "Спаси и сохрани". 1988. 2015.

Он не объяснил, зачем сделал это, но понятно, что неспроста, потому что за каждым его полотном, за каждой, казалось бы, мелочью — своя история. В картинах Петра Емца не бывает чего-то случайного. Документальное отражение действительности сочетается с умением художника не просто передать состояние природы, а найти и внести в композицию красноречивую деталь, которая таит в себе основной посыл замысла. На полотне «Спаси и сохрани» это сосна, в «Красной калине» — засыпанный снегом дымоход, в «Одиночестве» — забытый детский мяч, в «Аистовых краях» — дорожный знак.

Проведя в Зоне два первых года, Петр Емец все увереннее переходит от реалистической манеры воспроизведения действительности к символической. Его картины взрываются своеобразным художественным трибуналом над всей системой, порождающей чернобыли («Набат материнских надежд», «Как страшный сон», «Звезда Полынь»).

Обобщенно-символическое видение трагедии, авангардно-необычное построение композиций и фантазийное толкование образов с вкраплением реалистичных элементов в изображение — эта манера стала для него преобладающей.

Особого внимания заслуживает «Песня протеста» Петра Емца. Некоторым она напоминает «Крик» Эдварда Мунка — тот же мотив смерти и при этом невероятное желание жить. Крик подминает под себя окружающий мир, обретая вселенский масштаб. Однако Петр Захарович объяснил значение образов на своей картине несколько иначе.

В первые годы после аварии молодые люди колебались, стоит ли рожать детей. Врачи же им говорили открыто: «Пока лучше воздержаться». Я расценил это как нарушение Божьего, а не земного закона. На моей картине — хор беременных женщин, связанных с зоной, которым рекомендовано не рожать, и которые в цезиево-плутониевой чаще облучения пытаются заявить о своем святом материнском праве. Хотя это уже даже не женщины, а полускелеты с выгоревшими глазами. Потому что человек, которому запрещают рожать и воспитывать детей, выглядит именно так: он хотя и может ходить, но уже мертвый. А зажженные свечи — это траур по не рожденным детям.

Петр Емец. "Песня протеста". 1988.

Еще одна из неоднозначных картин художника — «Жертвоприношение ХХ1 столетию». В конце 80-х украинские искусствоведы объясняли это полотно так: «Радиация в образе смерти. Но люди в противогазах говорят ей «нет», о чем свидетельствует решительный жест рукой одного из ликвидаторов». Но подобная трактовка скорее соответствовало директивам советского руководства, чем позиции самого художника. Петр Емец объяснял изображенное на полотне иначе:

Стоит Ангел и делает подсчет. Кто уходит из жизни — потому свечой в грудь, и он ушел, растворился и материально, и в памяти. Один, второй, третий. Никто не знает, сколько еще места незанятого на небе, поэтому чернобыльская жертва может писаться века...

Петр Емец. "Жертвоприношение ХХІ столетию".  1988.

В том же 1988 году было написано и полотно «Тихое поле». Вот что рассказал об истории его создания художник.

Трагедия произошла 2 октября 1986 года. В тот день по уже отработанной схеме с вертолетов сбрасывали внутрь реактора песок, доломит и другие, предусмотренные технологией, грузы.

Экипаж военного вертолета Ми-8, которым командовал капитан К. Воробьев, должен был сбросить в реактор корзину с приборами для изучения радиационной обстановки. Но то ли солнце на мгновение ослепило Воробьева, то ли сказалось невероятное нагрузки последних дней — что-то стало причиной единственного неверного движения пилота ...

В первые секунды никто даже не понял, что произошло. Винт вертолета зацепился за стальные тросы, натянутые со стрелы башенного крана. Лопасти срезало, будто спички, машина камнем упала в жерло реактора и превратилась в пылающий факел. Если кто-то из членов экипажа и выжил после удара (а в кабине находилось четыре человека), он заживо сгорел в огне.

В 1987 году на Чернобыльском аэродроме был установлен скромный обелиск в виде вертолетной лопасти — первый в СССР памятник погибшим в Чернобыле.

Именно этот памятный знак и изображен на моей картине.

Петр Емец. "Тихое поле". 1988.

1989 — 1991 гг.

Он уже вернулся из Чернобыля. В столичных выставочных залах с большим успехом прошли первые выставки его картин. О художнике наперебой рассказывает республиканская пресса. Петра Емца приняли в Союз художников Украины. Но...

- Ты не можешь отойти, — говорят ему друзья.

- Да, пожалуй, и не отойду, — отвечает.

Чернобыль не отпускает. Петр Емец пишет картины «За что наказана, земля моя?», «Дорога из обещанного рая», «Слезы Предтечи». Хотя художник очень неохотно отдавал свои произведения в чужие руки, последнее через два года после создания он выставил на продажу. Вырученные средства должны пойти на лечение больного лейкемией мальчика.

В октябре 1992 года газета "Образование" писала:

"Экспозиция полотен Петра Емца путешествовала по Европе и Америке, в этом месяце путешествует по родной столице. Выставку открывает картина «Слезы Предтечи», выставленная художником на аукцион. Вырученные средства должны были пойти на лечение больного мальчика, пострадавшего от чернобыльской катастрофы. Лечение за рубежом стоит дорого, и художник решил, что если его картину приобретет один из солидных "милосердных" фондов, которые в итоге и призваны заботиться о пострадавших, то маленькому Пету Лычуку, возможно, удастся вернуть здоровье. Но картину не покупают. И даже однажды исчезла вырезка из газеты, прикрепленная к раме, которая рассказывала, кому адресована помощь. Эти благотворительные фонды, похоже, существуют ради самих себя, иначе почему отчаянная просьба родителей больного ребенка обращено не к ним, а ко всему миру: Помогите, кто может!"

Петр Емец. "Слезы Предтечи". 1990.

«Нас тоже распяли на кресте»

В начале 90-х тема Чернобыля в творчестве Петра Емца хоть и главная, но не единственная.

Как любой человек, я ставлю себе какие-то рамки и очерчиваю круг тем, с которыми мне интересно работать. Времена меняются, поэтому меняются и темы. Но я никогда не обращал внимания на какие-то ограничения или страх.

И это правда. Он всегда разрешал себе свободно высказываться по любому вопросу. И всегда боролся за это свое право. Свобода думать, что хочешь, смеяться, над чем хочешь, и рисовать то, что хочешь, — это базовые вещи, без которых он себя не представлял.

Петр Емец близко к сердцу принимает обнищание собственного народа и пренебрежительно отзывается о власти, которая к этому привела. Знаковое полотно этого периода — картина «Украина».

Петр Емец. "Украина”. 1990.

«Это аллегорический образ непобедимой, сильной и свободной Украины. Картина отражает надежды всего народа на долгожданную свободу и независимость» — комментировали это произведение журналисты, но они лукавили. Петр Емец изобразил на мрачном сером фоне кое-что другое — бесполезные, испепеленные надежды в красном зареве так называемых реформ.

Во время записи одного телеинтервью Петр Захарович сказал:

Вот такой я ее увидел, нашу Украину. Вот таким вижу наш народ — престарела мать на заднем плане, ближе — две дочери, одна из которых держит на руках своего ребенка. Женщины — настоящие красавицы, но какая же тяжелая у них судьба...

Я считаю, что это истребление собственного народа. И этот геноцид я хочу показать всему миру.

Сказанное, конечно же, вырезали из передачи, но эти слова сохранились на рабочей копии, которую интервьюер, тележурналист Александр Анисимов отдал Петру Захарович.

Еще одно обвинение, которое художник бросает власти, — картины «Сын Божий» и «Помнит Альпы, помнит Вену и Дунай». На обеих изображены нищие из подземного перехода, только на первой — мальчонка лет семи, а на второй — седой безногий ветеран.

Однажды меня спросили: если бы Вы писали Конституцию Украины, какой была бы Ваша самая первая статья? Да самая наипервейшая статья — накормить людей, детей накормить. Главная проблема наших политиков — жадность, которая отобрала у народа кусочек насущного хлеба.

Такая позиция художника не всем нравится. Потому что если Чернобыль — грехи старой власти, на которую можно списать все, что угодно, то «Сын Божий» — приговор власти новой.

Петр Емец. "Сын Божий". 1990.

«...И поклонюсь всем храмам мира». 1992 -1995 гг.

Во время пребывания в Чернобыльской зоне художник едва ли не впервые обратился к Богу. В дальнейшем он будет делать это все чаще, и не только в трудную минуту.

Уже в послечернобыльский период, путешествуя по миру, художник с натуры срисовал храмовые здания, церкви и соборы Рима, Парижа, Страсбурга, Вены, Берлина. Эти живописные зарисовки, в основном акварельные, вошли в серию, которую художник назвал «...И поклонюсь всем храмам мира». Но сам он трактовал эту фразу намного шире, чем простое изображение церковных сооружений.

Из предисловия Петра Емца к альбому репродукций, который должен был выйти из печати в 1996 году (к сожалению, книга так и не была издана из-за нехватки средств):

«Возникла у меня идея провести вас теми дорогами, которые непременно поворачивают в храмы. Всю жизнь я останавливал течение времени на полотнах, в этюдах и в простейших графических зарисовках. Проанализировав пройденное, пришел к выводу, что все мои пути и вели в храм. Поклонившись до земли, отразил их на бумаге как собственные воспоминания на добрую память другим людям.

Пути были разными, по-разному и воспринимались. Когда рисовал развалины древнего Рима, будто наяву слышал голоса римских воинов и звон их оружия, и в то же время — тяжелое дыхание рабов под палящим итальянским солнцем. Они тешут вот эти камни для строительства истории. Невидимый голос мне шептал: «Рабство, неволя. Господи, как тяжело...».

Бывая за границей, художник пытался зафиксировать на бумаге и показать другим то, что больше всего поразило его самого. Ведь часто люди живут и не замечают жизни. Под кистью мастера ожили «Вечерний Страсбург», «Рим в солнечный день», его «Изуитский храм», «Церковь Св. Марии-ин-Космедин», «Набережная реки Тибр», «Мост Святого Ангела». Завораживающие «Старая Крепость», которую художник зарисовал в Кракове, «Церковь кайзера Вильгельма» в Берлине, многочисленные австрийские и бельгийские пейзажи.

"Искусство войны. Сараево 1995"

Да, он хотел отпустить боль. Рисовал красивые ландшафты, мосты и замки. Но его снова накрыло бедой. И хотя это была чужая беда, художник пропустил ее через собственное сердце.

Везя картины в Рим, где планировалось открытие очередной выставки художника, Петр Емец оказался в районе боевых действий. Это было летом 1995 года. Средства массовой информации объявили, что гражданская война в Югославии закончилась. Поэтому знакомый кинорежиссер Петр Олар предложил поехать в Италию собственным микроавтобусом.

Покатаемся Балканами, поснимаем по дороге и заодно отдохнем, сказал он мне. Я согласился. Поэтому погрузили в микроавтобус картины, киноаппаратуру и со съемочной группой и двумя детьми (хотели, чтобы они посмотрели мир) отправились в путь.

В Будапешт добрались без особых приключений, и даже когда заходили в украинское посольство в Венгрии, не испытывали даже малейшей тревоги. Поэтому запрет ехать дальше прозвучал как гром среди ясного неба.

В посольстве сказали: «В Югославии снова неспокойно. Если бы с вами не было детей, мы бы вас пропустили. А так — нет. Поворачивайте домой".

Как домой? Ни за что! Мы расположились на берегу Дуная и стояли лагерем больше недели. Я рыбачил и кормил всю группу — сколько рыбы никогда не видел: щука пешком бежала по воде. А в это время Петр Олар проводил все дни в посольстве: просил, надоедал, уговаривал и таки добился своего — на девятый день мы получили разрешение на проезд через Югославию.

Все, конечно, обрадовались, но даже представить себе не могли, что их ждет впереди.

Пение птиц останавливали выстрелы. Запах чабреца, смешанный с неприятным пороховым дымом, полуистлевшие трупы, кровь и нелепая смерть. Искусство войны.

О том, что пришлось увидеть Петру Емцу в Сараево и его окрестностях, рассказывают картины, которые он рисовал с натуры в течение двух недель, пока группа находилась в осажденном городе без возможности его оставить, — «Последняя мелодия», «Красное и черное», «Наемник», «Чужие», «За чужой кашей», «Путники». Стоит взглянуть на эти работы, чтобы понять: нет ничего страшнее и глупее, чем война.

Петр Емец. "За чужой кашей". 1995.

Помню, как во время пребывания в Западном Берлине мне захотелось почувствовать времена второй мировой. Я пытался разгадать то место, где в последний раз взмахнул рукой дядя Миша (родной брат моего отца), прежде чем навсегда остаться в этой земле. Я даже приложил руки к траве, надеясь почувствовать его тепло, но трава была холодной. И не удивительно, ведь много времени прошло.

Но сколько бы ни было в мире дорог, как бы они не кружили, куда бы нас не приводили, непременно должны поворачивать к родному дому, к родительскому порогу.

Итак, возвращаясь, непременно захожу в храмы, ставлю свечи, шепчу тихонько только мне известную молитву: о художниках-рабах, об их бессмертном искусстве; о тех, кто в последний раз взмахнул руками у стен чужого храма. Не забываю и того Героя в переходе, зажигаю, ставлю свечку за его растерянные по Европам ноги, за ту песню, которой он вымаливал милостыню у прохожих. За его пронзительные, полные упрека глаза. За распуганных соловьев, за смятый чабрец.

Помолившись, снова начинаю разговор один на один с прекрасным. Ведь все же надеюсь, что красота спасет мир. И мир, и люди стоят этого...