По законам добра

Нина Григорьевна Божко родилась 6 августа 1928 в Киеве и росла, окруженная любовью мамы Анны Николаевны и отца Григория Григорьевича Божко. Именно родители, люди высокой культуры и тонкой организации души, привили дочери все высшие добродетели христианской морали и любовь к родной земле.

В лоне родительской любви

Об отце Нина Григорьевна рассказывает не только с чувством глубокой дочерней приверженности, но и с гордостью за его исключительные человеческие качества.

Н. Божко: «Летом меня отправляли к родственникам в Полтавскую область, откуда родом отец. Помню, однажды я рисовала на дворе, а по ту сторону забора остановился довольно старый человек, еще знавший моего отца. "Это была человек... Мы со всей Полтавской губернии ехали в Киев, потому как там мудрец живет... ", — промолвил дедушка».

Судя по всему, Григорий Григорьевич был человеком действительно незаурядным. В двадцатых годах его, высококлассного полиграфиста, пригласили в Киев на столичную книжно-журнальную фабрику и предоставили жилье в правительственном квартале.

Н. Божко: «Мы жили на Липках. Училась я в 51-й школе, в одном классе с дочерью Хрущева и детьми других номенклатурных работников. Но отец никогда не был членом партии. Помню, как он сказал: "Первым не пошел, а вторым уже не пойду". На самом деле, он был не согласен со многим из того, что произошло в революцию и сразу после нее».

Именно отец преподал Нине первые уроки рисования. В частности, он приносил из фабрики небольшие цветные иллюстрации, которые дочка старательно копировала, и у нее это хорошо получалось.

Нина Божко с отцом. 

Н. Божко: «Папа никогда меня не хвалил. Лишь однажды я услышала, как сказал своим сослуживцам, зашедшим к нам домой: "Вот так нужно работать", — и показал им мой рисунок (это был Георгий Победоносец)».

Но с наибольшей теплотой Нина Григорьевна вспоминает отношения, господствовавшие в их семье. Несмотря на то, что родители прожили вместе более тридцати лет, они относились друг к другу так, будто только что поженились.

Н. Божко: «Мама была небольшого роста, а папа — богатырь, поэтому у двери стоялая маленькая табуретка. Дверь только-только открылась — мама уже на шее отца. Он сначала обнимает ее, потом меня. Дома праздник — папа с работы вернулся.

Отец был очень привлекательным — красивый, статный;  а мама считала себя дурнушкой — невзрачная, маленького роста, к тому же на три года старше. Уже после войны, когда мы остались одни, призналась мне: "Я очень боялась, что симпатичные барышни его соблазнят...» Но ее опасения были напрасны: Григорий видел только свою Анну».

Война

Радость семейной любви и относительный материальный достаток разрушила война. Впоследствии тема Второй мировой найдет своё отражение на линогравюрах и живописных полотнах художницы, как естественная реакция на самые горькие моменты жизни.

Нина Божко. "Война началась". Литография.

Летом сорок первого Нине едва исполнилось тринадцать. Алеша, ее названный брат, был старше на семь лет. Хоть они и не были родными по крови, Нинины родители взяли парня в свою семью и относились как к сыну. Алексей только что отслужил срочную службу, но по дороге домой его застала война. По прибытии молодого человека в Киев командование дало юноше два часа, чтобы тот мог попрощаться с родными.

Н. Божко: «Я на одном дыхании взбежала на наш четвертый этаж. Алеша улыбался — двухметрового роста, синеглазый, с черными как смоль волосами... До сих пор помню его образ — военные ботинки с обмотками, скатка через плечо. Мы обнялись, не зная, что последний раз. Уже после войны один человек, оказавшийся однополчанином Алексея, рассказал о страшных боях в Карпатах, и как Алеша первым шел на задание, когда нужны были добровольцы. Он погиб смертью храбрых».

Семья Божко осталась в Киеве — отца не мобилизовали в Красную армию из-за возраста и болезни легких. А через несколько месяцев нацисты замучили его до смерти.

В украинскую столицу оккупационные войска вошли 19 сентября 1941 года.

Немецкие указатели на Адольф-Гитлер-Платц (современную Европейскую площадь) во время немецкой оккупации Киева. * 

Немцы стремились посеять панику, уныние и отчаяние. 

Н. Божко: «Массовые расстрелы, лютый голод, провокации, и в это время отец (не знаю, как ему это удавалось) умудрялся печатать на фабрике призывы: "Фашист будет разгромлен! Победа будет за нами!".

Его арестовали перед новым годом, в конце 1941-го, прямо на фабрике. Мы так и не смогли узнать, что с ним случилось и где отец похоронен. Но добрые люди предупредили маму: ей и ребенку нужно немедленно исчезнуть, уйти из квартиры, иначе расстреляют как семью партизана».

Немецкие листовки.

На Лукьяновке мы нашли то ли яму, то ли подвал без окон и дверей. Проделали дыру в стене и там жили, пока немцы не начали устраивать сплошные облавы (они очень боялись партизан). Везде висели листовки: кто не исчезнет из Киева — расстрел на месте.

В конце концов нас — тех, кто еще оставался в городе, — погрузили в телячьи вагоны и куда-то повезли. Было так тесно, что в вагоне люди могли только стоять. Так стоя и умирали...

Но неожиданно вмешались спасительные небесные силы — иначе не скажешь. На одном из перегонов эшелон попал под бомбежку. Первые вагоны загорелись, и конвоирам было уже не до хвоста поезда, в котором находились мы. Нам же кто-то извне открыл железный засов на двери вагона, и все, кто еще был жив, высыпались на улицу. Мама мне говорит: "Давай ползти подальше от рельсов". А узнав, что мы ехали в направлении Белой Церкви, обрадовалась: "Это моя родина! Будем, дочка, пробираться, в Яблоновку" (здесь родилась мать Нины Божко — ред.). И мы пошли. С собой у нас не было ничего, кроме отцовой шапки. Ёе потом мама выменяла на несколько картофелин...

Нина Божко с бабушкой в селе Яблуновка. Довоенное время.

Удивительно, но Нина Григорьевна даже в самых горьких своих воспоминаниях говорит о светлых минутах и благодарит людей, помогшим ей выжить в тяжелые моменты.

Н. Божко: «Вы знаете, какие люди хорошие были... Мы шли в Яблуновку несколько недель, и все это время никто ни в одном селе не отказал нам в ночлеге. А чтобы поддержать силы, давали кружку горячей воды и немного сахарной свеклы. Утром мы могли идти дальше».

В Яблуновке Нина жила почти два года.

Снова дома, но без дома...

После того, как в ноябре 1943 года советские войска освободили Киев, мать и дочь решили возвратиться домой. Более ста километров — и опять пешком. Но по дороге их застала метель, и скорее всего все закончилось бы смертью обеих, если бы опять не счастливый случай.

Н. Божко: «Ехали наши солдаты и увидели, что из сугроба торчат наши ноги. Зима была очень снежной...»

Армейцы раскопали заледеневших женщин, как смогли отогрели, помогли добраться домой. Только вот жилья у них уже не было... И не потому, что квартиру разбомбили или сожгли во время оккупации. Дом уцелел, но пока не вернулись прежние владельцы, элитное жилье в нем поспешили занять функционеры партийных и силовых структур.

Н. Божко: «В нашей квартире жил энкаведист. «Я уже ремонт сделал и квартиру не освобожу", — поставил нас перед фактом самосел. Нас же защитить некому было: отец погиб, а мама... Что она могла предпринять? Лишь плакала, когда мы шли своими отмороженными ногами в тот самый подвал на Лукьяновке, в котором скрывались после ареста папы».

Полноценную квартиру Нина Григорьевна Божко получила только через десять лет.

Уцелевшие киевляне возвращаются в город.

Через весь Киев — пешком

В только что освобожденном Киеве Нина изготавливала документы для семей погибших военнослужащих.

Н. Божко: «Фактически мы спасали вдов и сирот от голодной смерти, чтобы те после потери кормильца могли получить помощь от государства».

Литографская мастерская располагалась на улице Красноармейской, и шестнадцатилетняя девочка, по сути подросток, пешком добиралась до места работы из одного конца Киева в другой. А затем в промерзшей насквозь мастерской садилась у окна с выбитыми стеклами и выполняла гравировку. После работы же вместе с другими киевлянами разбирала завалы на Крещатике, который был весь в руинах.

Частично разобранные руины на Крещатике*.

Н. Божко: «На работу нужно было успеть к восьми утра. Это сейчас не разминуться, а тогда я шла чуть ли не одна на весь Киев: с Лукьяновки до конца Красноармейской, через Артема, Прорезную, Крещатик. Помню, снега выпало по колено, и никто его не убирал. Вытаскиваю из сугроба то одну ногу, то другую, и с каждым шагом снова сажусь в снег».

На перекрестке улиц Крещатик и Прорезная.

Н. Божко: «В мастерской стояла печка-душегубка. Сниму с ног обмотки, положу из на горячий металл, а сама бегаю босиком по цементному полу — греюсь. Затем наматываю мокрые, но горячие портянки на ноги, сажусь работать. А руки буквально прикипают к холодному камню...»

Мастер седьмого разряда

Интересно, что едва ли не самая первая работа маслом Нины Божко — портрет матери, написанный в 1948 году. И это не случайно.

Н. Божко: «Если бы не мама, я не только художником не стала бы, но и вряд ли выжила... Она уже в возрасте была, до войны много болела, даже был период, когда отказали ноги, но когда мы остались вдвоем, даже не знаю, где силы брала, чтобы меня поднять. Помню, как она красила принесенные с рынка шинели и старые одеяла, шила из них бурочки, чтобы заработать на хлеб».

Впоследствии, когда стало немного легче, мама взяла на себя всю работу по дому. Хотя какое там легче...

Мать Нины Анна Николаевна Божко.

Н. Божко: «Я днем училась в прикладном училище, а ночью выполняла заказы киевских издательств. Скажем так, хороший художник за них не взялся бы, а плохой не сделал бы: тоненьким-тоненьким  пером я чертила небольшие рисунки. Сто чертежей — буханка хлеба. Но чтобы их сделать, нужно было потратить несколько суток. Помню, рисую всю ночь, а мама мне читает, чтобы я не уснула...»

Но поначалу не было и такого заработка.

Н. Божко: «Мама искала, может какая-то корочка хлеба от крыс осталась, чтобы меня спасти. В 46-47 годах голод был страшный. В то время я училась в художественной школе, так нам раз в три дня давали или воду с солью, или воду с мукой».

Но опять же память художницы сохранила не столько черные краски, которыми были отмечены годы нужды, сколько яркие, светлые воспоминания о преподавателях школы — талантливых художниках и сердечных педагогах, ценивших жизнь и строивших планы на будущее, но прежде всего искренне любящих детей.

На всю жизнь запомнила Нина Григорьевна завуча школы.

Н. Божко: «Таких учителей не встречала больше нигде и никогда. Иван Петрович говорил: "Так много детей погибло во время войны, но вас я спасу".

До сих пор даже не могу представить, где он в те голодные годы достал гороховую кашу. Привезли ее нам, поставили в коридоре, чтобы дети со всех классов подойти могли. Учительница приказала, чтобы помыли под еду банки, в которых краски разводим. Но пока их вымоем, гороха не достанется. Какое уж там мытье! Как сейчас помню, идет урок математики, учительница, тоже голодная, какие-то теоремы объясняет, а мы едим горох. Такая вкуснятина...»

Государственная художественная школа имени Тараса Шевченко. 1944 год.

Кстати, в художественной школе заметили не только способности девушки, данные ей от природы, но и довольно высокий уровень владения техникой рисунка и живописи. Одним из преподавателей школы был В. И. Бондаренко.

Н. Божко: «Он посмотрел на мои работы и сказал: "Тебе нечего делать в этом классе". Так я "перескочила" сразу через два класса».

Но в художественной школе Нина проучилась недолго.

Н. Божко: «Однажды один из моих одноклассников исчез, а через две недели появился. Забрался на парту и изрек: "Кто хочет не умереть с голоду, можно пойти в прикладное училище".

Иван Петрович (тот самый, доставший горох завуч — ред.) говорил мне: "Деточка, у тебя есть талант. Тебе нельзя оставлять наше заведение". Даже маму пригласил, уговаривал, чтобы я осталась. Но когда окончательно решила уйти, в школе меня провели очень сердечно и даже подарили ботинки. Мужские, правда, но это не имело значения. Я потом к ним носки связала — была чуть ли не самой модной на курсе».

В училище прикладного искусства студенты осваивали технику декоративной росписи стен.

Н. Божко: «На курсе было 60 ребят, почти все бывшие фронтовики, и я — одна девушка. Причем рисовать умела тоже только я одна. Поэтому когда в качестве дипломной работы нам поручили внутреннюю отделку дома  для каких-то больших чиновников возле Софии, ребята носили воду, песок (все что нужно для штукатурки), а я вместо них делала роспись. В результате единственная на курсе получила седьмой разряд мастера-руководителя альфрейно-живописных работ».

"В следующем году я буду в институте!"

Параллельно с обучением в училище Нина Божко сотрудничала с издательскими учреждениями — делала иллюстрации к книгам. И заведующий художественной редакцией издательства "Радянська школа" настоял, чтобы девушка поступала в художественный вуз. Ей вообще везло на судьбоносные встречи с людьми, желавшими ей добра.

Н. Божко: «Для меня институт — это было все равно, что на Луну полететь, а Петр Семенович сказал: "Не будешь пробовать поступать — не буду давать заказов". Этим он меня и напугал».

Конкурс был огромный — двадцать человек на место; большинство абитуриентов — выпускники художественных училищ из Одессы, Харькова, Ворошиловграда, Днепропетровска, дававшими ученикам серьезную подготовку.

Н. Божко: «На вступительных экзаменах нужно было рисовать обнаженную натуру, которую я до этого никогда даже не видела. Поэтому пошла в художественную школу проситься, чтобы приняли в мой же класс. На что один из преподавателей (Денисов была его фамилия) ответил: "Ты очень талантливая девочка, но я советую тебе поехать в Одессу — там очень хорошие педагоги. Позанимаешься 5 лет, а потом мы тебя примем в 11 класс».

Какая Одесса? У меня мама уже лежала с инсультом. Брошу ее ради собственных благ и куда-то поеду? Так меня это возмутило, что пообещала этому Денисову: "В следующем году я буду в институте!" И удивилась собственной дерзости».

В это время в Киеве открылась художественная студия, которую могли посещать все желающие, — молодежь, люди среднего возраста и даже дедушки с бабушками. Из пятидесяти студийцев отделились трое, собирающиеся поступать в  художественный вуз. Среди них была и Нина Божко.

Н. Божко: «Решили готовиться к экзаменам у меня дома: будем ставить кого-то на стол и рисовать. Но надо было найти учителя. Я его встретила в художественном институте».

Тем учителем оказался молодой талантливый студент, художник из Донбасса Иван Тихий, ставший впоследствии мужем Нины Божко.

Н. Божко: «Но перед самой сдачей вступительных экзаменов, он уехал в Ворошиловград и уже оттуда дал мне телеграмму, чтобы села поближе (мы надеялись, что на экзамене дадут задание рисовать портрет). Я и села в первом ряду. Но вместо портрета поставили обнаженного дядьку, и конечно, мой рисунок получился непропорциональным: ноги большие, а голова маленькая».

Таких как Нина Божко, кто не был зачислен в вуз с первой волной, но у кого еще оставался шанс стать студентом, оказалось пятеро.

Н. Божко: «В это время как раз вернулся с Донбасса Иван Антонович (я тогда его еще по имени отчеству называла), принес мне книгу репродукций, и я днем и ночью готовилась к повторному экзамену, копируя картины старых классиков. И на экзамене получила огромную пятерку — на весь лист!»

Поскольку Нина выдержала творческий конкурс не с первого раза, ее зачислили не на живописный, а на графический факультет.

Н. Божко: «В то время самых сильных студентов брали на живопись, чуть слабее - на графику, еще более слабых на скульптуру и архитектуру. Хотя до этого я даже не знала, что в институте преподают отдельно живопись, графику... Хотела быть просто художником».

Киевский государственный художественный институт (в настоящее время — Национальная академия изобразительного искусства и архитектуры). Современный вид.

В художественном институте Нина Божко познакомилась со многими талантливыми людьми. Ее педагогами по специальности были украинские графики Василий Касиян, Иван-Валентин Задорожный, Илларион Плещинский.

На третьем курсе нужно было определяться со специализацией: "Иллюстрирование и оформление книги", "Станковая графика" или "Политический плакат". Нина выбрала мастерскую плакатного искусства, возглавляемую В. Касияном, хотя ее хотел видеть среди своих учеников и академик Плещинский.

Н. Божко: «Илларион Николаевич (Плещинский — ред.) считал, что я должна быть только у него, и пообещал, что возьмет надо мной шефство. Но Василий Ильич (Касиян — ред.) тоже выбрал меня. Однажды подбегает ко мне лаборант и говорит: "Вас ждут в деканате!" Захожу. Спрашивают: "Касиян Вас заставил пойти к нему?" "Нет, — отвечаю, — я сама так решила". И это была правда. Дело в том, что Плещинский руководил мастерской книжной графики, а я не очень любила рисовать маленькие картинки. Мне хотелось делать все в цвете, мы женщины любим цвет... Кроме того, было интересно писать большие выразительные лица, и руку нарисовать я умела».

Графика Нины Божко.

Признательная своим преподавателям за науку, Нина Григорьевна все же настаивает на том, что это она училась у них, а не они учили ее. Потому как при всей талантливости профессоры и академики были очень занятыми людьми (собственное творчество, частые командировки, активная общественная деятельность). У того же Василия Касияна, считающегося основателем украинской графической школы, на студентов оставалось не так много времени.

Н. Божко: «За семестр он приходил ко мне дважды. Первый раз, когда ставил постановку, второй — когда принимал работу и ставил оценку. Это всегда была пятерка, но главное, чему он меня научил: послушай всех и сделай по-своему».

По большому счету, Нина Божко никогда не была ученицей. Еще учась в институте, она сотрудничала с издательством "Мыстецтво", где чуть ли не ежемесячно печатались ее плакаты.

Н. Божко: «За них мне платили столько же, сколько маститым художником. На эти деньги я ездила в Третьяковку, в Эрмитаж. Вот и была моя главная школа».

Плакат с изображением Тараса Шевченко Нины Божко, созданный в этот период, сразу стал классикой и принес молодой художнице всесоюзную славу. Эту работу высоко оценили в Москве и тиражировали сотнями тысяч экземпляров.

Н. Божко: «Последний курс института. На носу государственные экзамены, защита диплома, и в этот период я как раз старшего сына родила — от усталости еле на ногах держусь. Как-то приехала в институт, стою у окна вместе с другими студентами. Смотрю, идет Касьян — он был заметен издалека: двухметрового роста, кудри до плеч, в украинской вышиванке. Руки раскрыл, широко улыбается. Думаю: кому это он?

Вдруг подходит, обнимает меня и говорит: "Я только что приехал из Москвы. Во время приема в Кремле Корнийчук сказал: "Делать плакаты нужно так, как Божко в Украине делает; и чтобы этот портрет Шевченко был в каждом доме!" Так что его печатали десятки раз. Это я уже сделала копию (показывает на плакат в своей мастерской — ред.), потому что оригинал подарила музею Шевченко. Но нарисовала один к одному».

Первые прикосновения к живописи

Несмотря на то, что в институте Нина Божко получила специальность плакатиста, ее всегда влекла живопись, и начинающая художника самостоятельно осваивала сложную масляную технику.

Н. Божко: «Меня никто не учил, как разбавлять краску, класть штрихи— все постигала сама».

Будучи студенткой, Нина проходила практику в Каневе, и когда все ложились спать, она ждала, когда придет последний пароход — рисовала его отражение в воде. А утром, еще до завтрака приносила по три этюда с Тарасовой горы.

Н. Божко: «Это и была моя школа. И чем больше работаешь, тем лучше получается».

Нина Божко на ступеньках Национального художественного музея Украины. 

Веры в собственные силы Нине добавил Карп Трохименко, бывший институтский преподаватель, с которым случайно встретилась уже после окончания вуза.

Н. Божко: «Карпа Демьяновича любили все студенты — он был замечательным художником и прекрасным человеком.

В 1964 году, когда у меня родился Григорий, мы поехали с сыном в Плюты, и там я много рисовала масляными красками. Но ребенок еще маленький, ночью не спит, и вставали мы поздно. Гляжу  в окно, а Карп Демьянович уже с этюдов возвращается. Все шутил, намекая на свой преклонный возраст: "Хе-хе-хе, Вам еще можно спать..."

Уже перед самым отъездом попросила, чтобы он посмотрел мои работы: покритиковал, возможно, что-то подсказал. Волновалась невероятно, ведь к тому времени уже целая живописная школа была: Яблонская, Пузырьков, Лопухов, а я сама по себе...

Трофименко посмотрел на разложенные полотна, молча вышел и вернулся вместе с другими молодыми художниками. Говорит им: "Вот, учитесь, как надо работать".

Нина Божко.

Художник страны Советов

После института Нина работает в ведущих издательствах Киева: "Райдуга", "Радянська школа", "Днипро". Занимается графикой, иллюстрирует печатные издания, а в свободное от основной работы время продолжает писать маслом. В частности, в 1960-70 годах Нина Божко создала серию линогравюр "Киев", в 1961-71 — свою знаменитую "Шевченкиану", а также серию пейзажей "По местам Сковороды". В 1976-80 гг. Она написала маслом ряд портретов выдающихся киевлян - деятелей искусства, ученых, спортсменов.

Нина Божко в своей мастерской.

Бесспорно, большую роль в становлении Нины Григорьевны как художника-живописца сыграл ее муж, Иван Тихий, с которым делила одну творческую мастерскую, хотя впоследствии их пути и разошлись.

Иван Антонович писал огромные полотна на литературные и исторические сюжеты с большим  количеством человеческих образов. Также он рисовал непревзойденные пейзажи.

Иван Тихий. "На обновленной земле". 1961.

Н. Божко: «Однажды, когда я была еще на правах жены, нас принимали в Кремле, и много выступающих — представителей республиканских творческих союзов — говорили с трибуны, что были бы рады иметь у себя такого художника, как Иван Тихий».

Кстати, в материальном плане художники при Советах жили неплохо.

Н. Божко: «Постоянно организовывались выставки, работы часто закупались или Союзом художников, или Министерством культуры. Причем все было более-менее по-честному. Если, например, на этот раз покупают у меня, то в следующий раз приобретут у другого. И суммы были солидные — за одну выставку можно было купить легковой автомобиль. Молодым художникам, без званий, платили меньше, но обиженным ни был никто».

Нина Божко на художественной выставке. 

Следует заметить, что Нина Божко не считает себя жертвой системы и настаивает: не власть определяет творческую судьбу мастера, а он сам. По крайней мере, самой Нине Григорьевне никогда не приходилось идти против собственных убеждений. Она творила так, как подсказывало сердце и собственная совесть, касалось это портретов ветеранов, передовиков производства или выдающихся деятелей культуры и искусства.

Чаще возникали недоразумения иного плана, ведь в мире искусства царит жесткая конкуренция: заявить о себе в этой сфере чрезвычайно сложно, и еще труднее удержать взятую высоту.

"Я почувствовала себя маленьким ребенком, шагнувшим в океан..."

В 1983-84 гг. Нина Божко написала около сорока масляных портретов воинов Великой Отечественной войны (серия "Ради жизни на земле"). Именно с этими работами связаны одни из самых запоминающихся моментов ее жизни.

Н. Божко: «Раньше Союз художников часто организовывал тематические выставки, приуроченных к общегосударственным праздникам. Очередной вернисаж готовился к 40-летию Победы в Великой Отечественной войне. Руководители Союза (у нас там отличные ребята были, бывшие танкисты — Георгий Чернявский, Вадим Одайник) обратились к художникам с просьбой: отложите на время всю свою работу и сделайте хотя бы по одному портрету воина.

Мне дали телефоны пяти кандидатов. Одному звоню — нету, втором — нету, третьему, четвертому, пятому — безрезультатно. Опять обращаюсь в совет ветеранов, там отвечают — всех кандидатов раздали. "Как же так?» — недоумеваю. Это же начало 80-х годов было, сколько воинов еще живых ... Решила искать самостоятельно.

Обошла пол Киева, и к кому не приходила — все соглашались, чтобы их рисовала. Думали, что партия о них не забыла, а на самом деле это была моя собственная инициатива. Герои приезжали ко мне в мастерскую точно по графику. Единственный, к кому ездила сама, —  генерал Краснокутский, ослепший во время войны в результате ранения. Кстати, именно с ним я познакомилась с первым, а он уже позвонил своему другу, генералу Дорошенко.

Когда же пошел слух, что создается галерея воинов, хлынули все ко мне, и я почувствовала себя маленьким ребенком, шагнувшим в океан, но не подозревающим, что там так глубоко...»

Нина Божко. "Гвардии генерал-майор артилерии Краснокутский Даниил Михайлович". 

Божко работала по 16 — 20 часов в сутки: выходила из дома в восемь утра и возвращалась за полночь.

Н. Божко: «Я уже ходить не могла. Утром просыпалась, а ноги так отекали, что тапочки не могла надеть. Но я шутила, обращаясь к самой себе: "Так, Нина, не притворяйся. Всю ночь танцевала, а теперь идти не можешь?» Держась за спинку кровати, вставала, вызывала машину и ехала в мастерскую».

Увлеченная работой, Нина Григорьевна часто оставалась без обеда и без ужина (даже хлеба не получалось купить, так как утром магазины были еще закрыты, а когда возвращалась домой — уже закрыты). Впрочем, люди, приходившие в мастерскую художницы, старались поддержать ее как могли.

Н. Божко: «Однажды приносит Павел Антонович Цаплюк большой кусок сала с мясом, и говорит: "Я вас очень прошу, поджарьте это мне, пожалуйста. А я пока отлучусь, нужно некоторые дела уладить».

У меня в мастерской электроплитка была. Начала жарить я мясо, а сама голодная, голова кружится от сытного запаха. Гость мой вернулся. Приглашаю его у столу, а он улыбается: "Я только что из столовой, это я Вам принес...».

Нина Божко. "Руководитель подполья и комсомольского партизанского отряда "Смелянщина" Цаплюк Павел Антонович". 

"Ради этого стоило родиться"

17 февраля 1984 года произошло событие, ради которой, как говорит сама Нина Божко, стоило родиться".

Н. Божко: «Галерея портретов была готова, и меня пригласили на празднование 40-летия Победы в Корсунь-Шевченковской битве, поскольку большинство изображенных мной ветеранов были участниками этой военной операции. За мной заехала машина, и еще до рассвета мы отправились в путь.

Такой метели я не видела никогда — на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Проедем десять метров, ребята выходят из машины и подкладывают бревна, чтобы можно было двинуться дальше. В Корсунь прибыли далеко за полночь (150 км преодолели почти 20 часов — ред.).

А на следующий день начались торжества по случаю праздника. Собрались фронтовики — танкисты, кавалеристы, летчики... Слово взял Георгий Береговой (в то время Георгий Тимофеевич руководил Всесоюзным центром подготовки космонавтов в Звездном городке). Помню, как он сказал: "Среди нас есть гостья, создавшая уникальную, единственную во всем Советском Союзе галерею. И я был бы счастлив, если бы она написала и мой портрет". Во время банкета он пригласил меня вальс... И когда пошли по малому кругу, а потом по большому, я подумала: ради этого стоило родиться (и неважно, что накануне подхватила воспаление легких и танцевала с температурой сорок)».

Торжества, приуроченные к годовщине победы в Корсунь-Шевченковской операции. 

После официального приема участники встречи отправились по местам боевой славы (так называемому Огненному кольцу). Это была торжественное и в то же время очень страшное путешествие.

Н. Божко: «Торжественное, потому что вдоль дороги нас приветствовали пионеры и развевались флаги. А страшная, потому что среди мужчин, приехавших на празднование в Корсунь, многие были на костылях или без глаз, без рук...»

Больше всего запомнился осетин Иван, без рук и без ног, говоривший по-русски с очень сильным акцентом.

Н. Божко: «Там — рассказал осетин — на пригорке бабушка жила. Сначала она меня из танка вытянула и на гору вынесла, а затем — мою ногу. На следующий день ворону принесла, чтобы я не умер с голоду...»

Скандал в Союзе художников, или почему слоны долго живут

Через несколько дней после того, как Нина Божко вернулась из Корсуня, руководство Союза обвинило художницу в небрежной работе и заробитчанстве.

Н. Божко: «Пришла на собрание, ни о чем не подозревая, и совершенно неожиданно для себя слышу, как секретарь союзного парткома говорит со сцены, что "у нас ЧП". Мол, Нина Божко за две недели сделала множество портретов, а если бы она дала фамилии этих людей нам, то галерею мог бы купить Союз, и все бы хорошо заработали. А так с наваром одна лишь Божко.

Как же так можно, ничего не зная, не видя моей работы? До этого я ни разу не говорила с трибуны, у меня даже в гороскопе написано, что человек, родившийся под знаком Льва и Дракона никогда не выступает перед публикой. Но тут слышу такую ложь! Во-первых, я работала не две недели, а почти два года. А во-вторых, что значит, осталась с наваром, если подавляющее большинство картин я просто подарила государству?

Не знаю, где только смелость взялась. Я поднялась и во весь голос заявила: "Я прошу слова! Нет, я не прошу, я требую слова!"

Когда наконец мне разрешили выйти на сцену, рассказала все, как было. Как находила этих воинов, как не зная праздников и выходных, писала их портреты. А в завершение сказала: «И пока я жить буду и этими руками смогу рисовать, я вам обещаю, что работала и буду работать!"

Зал взорвался аплодисментами. А ко мне на сцену поднялся Сергей Федорович Шишко, обнял и говорит: "Вы совершили такой подвиг. Родная моя, что мне такое хорошее Вам сказать, чтобы Вы не волновались?»

Когда же вернулась на свое место в зрительном зале, тот клеветник начал извиняться, но я ему лишь ответила: "Знаешь, почему слоны долго живут? Потому что они не выясняют своих слоновьих отношений".

Нина Божко.

Послан небом

Почти круглосуточная работа и огромное напряжение в течение многих месяцев не могли не сказаться на здоровье — Нина Григорьевна настолько отравила свой организм красками, что в конечном счете попала в клинику. Ее оперировал сам А.А. Шалимов, портрет которого она написала за несколько лет до этого.

Н. Божко: «Шалимов и Амосов — два специалиста, посланные нам небом. Таких людей нам сверху на землю посылает Господь».

Нина Григорьевна уверена: если бы не вмешательство гениального хирурга, ее уже давно не было бы на свете — почки отказали полностью, но врачи поставили ошибочный диагноз и уже готовили тяжелобольную пациентку к совсем другой операции.

Н. Божко: «Ноги отекали давно, но однажды ночью мне стало совсем плохо. Приехала скорая. Последнее, что помню, — долго несли вниз по лестнице. Затем, уже в районной больнице, куда меня доставили, хирург, старенький такой дедушка, сказал, что я самая тяжелая больная во всем отделении».

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не вмешались два человека, портреты которых в то время писала Нина Божко — директор Института химии высокомолекулярных соединений Юрий Сергеевич Липатов и его жена, профессор Татьяна Эсперовна Липатова. Они и попросили Александра Шалимова осмотреть больную. Нину Божко перевезли в возглавляемую им клинику Института экспериментальной и клинической хирургии НАН Украины.

Н. Божко: Александр Алексеевич встретил меня с улыбкой, он вообще был очень хорошим, душевным человеком. Протягиваю ему листок с диагнозом и вижу, как лицо академика каменеет.

Говорю: "Может кто-то из Ваших учеников возьмется?" (Александр Алексеевич был уже в возрасте и оперировал очень редко).

"Я сам", - ответил коротко.

На следующий день меня начали готовить к операции, уже вкололи успокоительное, и тут неожиданная новость: кому-то из крупных чиновников в Кремле стало плохо, и Шалимов через 2 часа должен лететь в Москву.

Подхожу к секретарше Александра Алексеевича, спрашиваю:

- Таня, что мне делать?

- А что он Вам сказал?

- Только два слова: "Я сам".

- Значит приедет.

И действительно, через некоторое время приезжает в своем коричневом бархатном костюме... Прооперировал меня — на самолет и улетел в Москву.

Я же, когда отошла от наркоза, созналась одному врачу, что думала о Шалимове как о старике, и даже боялась ложиться к нему на операционный стол. Но хирург ответил: "Мы все вместе, весь институт одного его не стоим. У него руки оттуда...» — и поднял глаза к небу.

Впоследствии Нина Григорьевна написала еще один портрет Александра Шалимова — заканчивала уже после перенесенного им инсульта.

Н. Божко: Лицо больше не трогала, только руки. Он меня все просил: вы мне ногти красивые сделайте. Оказывается, для хирурга очень важен короткий, аккуратный маникюр.

Врачи строго-настрого предписали Нине Божко после выздоровления не касаться красок в течение трех лет, но она выдержала лишь несколько месяцев. Вдохновленная успехом галереи воинов, художница решает создать еще одну, на этот раз на производственную тематику "Арсенал и арсенальцы".

После того, как Нина Григорьевна прекратила работу в издательствах и вышла на заслуженный отдых, она всю себя посвятила живописи — создала сотни новых картин, преимущественно пейзажей и натюрмортов. Хотя говорить об отдыхе в отношении Нины Божко некорректно. Несмотря на возраст и болезни, появившиеся с годами, еще недавно художница в свои почти девяносто, как и в молодости, работала без выходных. На полотнах, как и в жизни, она всегда остается оптимисткой.

* В материале использованы исторические фотоснимки периода Второй мировой войны, в том числе фотографии Герберта Листа.