Художниками рождаются

С чего начинается Родина

Небольшой городок Фастов, 1954 год. В одном из обычных двориков городского частного сектора ставит спектакли настоящий кукольный театр со множеством героев и декораций. Играют в нем самодеятельные артисты — разновозрастные дети со всей улицы. Идейному вдохновителю и художественному руководителю театра, а также автору кукол и декораций едва исполнилось пять лет. Его зовут Толя Древецкий, и уже никто не сомневается, что повзрослев, он будет настоящим художником.

Накануне больших праздников бабушка обязательно белила дом, и эти белые стены бросали настоящий вызов моему детскому воображению. Я находил цветной мел, глину — и прямо на доме что-то рисовал. Конечно, бабушке это не очень нравилось, но и сильно ругать она меня не могла.

Бабушка Надежда Иосифовна была для маленького Толи главным авторитетом. С ней и с дедушкой, Филиппом Софроновичем, внук жил с четырехлетнего возраста.

Отец был военным летчиком-бомбардировщиком. С мамой, работавшей на аэродроме, их свела война. Они поженились, и в 1949 году в белорусском городе Боровуха, где служил отец, родился я.

Мне было чуть больше года, когда отца перевели на Сахалин. Место оказалось не самым благоприятным для детского здоровья — я постоянно болел, и в какой-то момент это начало угрожать моей жизни. Врачи посоветовали родителям сменить климат. Оставить службу отец не мог. Тогда и решили отправить меня к папиным родителям в Украину. Так четырехлетним ребенком я попал в Фастов — город, в котором хоть и не родился, но считаю своим родным.

Бабушка Надя сумела сделать так, чтобы внук не испытывал недостатка любви и заботы. Она пыталась поддерживать его первые творческие попытки, воспитывала мягко и деликатно.

Родители приехали в Фастов после демобилизации отца — Анатолий тогда учился в третьем классе. Но и после приезда папы с мамой бабушка оставалась самым близким для него человеком. Её образ художник позже воплотил в скульптуре из искусственного камня "Вечное ожидание".

Вся жизнь этой хрупкой женщины, моей бабушки Нади, была одним сплошным ожиданием. Она всегда напряженно ждала вестей от своего сына, моего папы, ведь у него была очень опасная служба. Кстати, именно бабушка настояла на том, чтобы меня назвали так же, как отца, — Анатолием — и очень боялась его потерять.

А еще бабушка почти полвека ждала вестей от своей дочери Лиды — да так и не дождалась. Во время оккупации немцы отправили Лиду вместе с тысячами других молодых людей на работы в Германию. С тех пор родные ничего о ней не слышали.

Как оказалось, Лида попала в Мюнхен, на фабрику по производству патронов. Там в неё влюбился владелец фабрики и заставил стать его женой (она была очень красивой девушкой). Когда в 1945 году советские войска подошли к Германии, тот немец понял, что нужно бежать. Вместе с ним Лида оказалась в Австралии, где супруги прожили до самой смерти. Обо всем этом мы узнали только в 1993 году, после того, как Лиды не стало. Будучи живой, она не решалась с нами связаться — боялась за судьбу брата, моего отца. За сестру, ставшую женой нациста, он, коммунист и "сталинский сокол", мог поплатиться не только военной карьерой... Бабушка Надя ушла из жизни на полгода раньше дочери, так и не узнав, как сложилась её жизнь.

На месте, где была бабушкина хата, теперь стоит дом Анатолия Древецкого, в котором размещается и творческая мастерская художника. Для скульптора важно то, что он живет и творит именно на том месте, откуда идут корни его рода, и где он делал свои первые творческие шаги.

В мастерской Анатолия Древецкого. Внутренний балкон.

Дом спроектировал сам. В мастерской, благодаря проделанному в крыше большому окну, можно по максимуму использовать дневной свет, а внутренний балкон позволяет художнику во время работы смотреть на скульптуру под разными углами, в том числе и сверху.

Меня иногда спрашивают, в каком возрасте и при каких обстоятельствах я стал художником. Всегда теряюсь и не знаю, что ответить, — художником я не стал, я им родился. Сколько себя помню, или лепил, или рисовал... Однако в школе мои творческие поиски учителя не всегда приветствовали. В то время единственным правильным методом, который признавали советские преподаватели, был соцреализм. Я же рисовал то, что мне нравится и как мне нравится, отражая собственное видение мира.

На решение сына стать скульптором родители отреагировали спокойно. Видимо, потому что знали — если решил, значит спорить бесполезно.

Сразу после окончания школы Анатолий поехал к своему дяде в Ригу. Там при Рижском строительном техникуме функционировала мощная художественная студия.

Я счастлив, что в моей жизни был этот опыт, потому как прибалтийская художественная школа очень специфическая, она монументальна по своей природе. В том, что касается тяготения к обобщению форм, с рижской немного перекликается львовская школа. Зато киевская более реалистична.

После обучения в рижской студии я поступал во Львовский институт декоративно-прикладного искусства на факультет художественной керамики. Но уже во время сдачи экзаменов понял, что это не мое и от своей идеи отказался.

Партбилет - как пропуск в мир большого искусства

Впервые возможность почувствовать себя востребованным художником появилась в армии. Юноша попал на службу в ракетные войска. Часть располагалась в белорусской глубинке. Первые полгода службы были чрезвычайно тяжелыми: полная изоляция от мира, бесконечная строевая подготовка, монотонность и однообразие армейской службы. Так продолжалось до того момента, пока Анатолия ни попросили помочь что-то нарисовать...

Я никому не говорил, что рисую. Наверное, просто повезло, что представилась возможность проявить свои способности. А дальше началась совсем другая жизнь — служба армейского художника. Все художественное оформление части было на мне: стенгазеты, "красные уголки" и другая агитация. Офицеры относились благосклонно, другие солдаты тоже — тогда было модно разрисовывать "дембельские" альбомы, и все обращались ко мне. Когда срок службы подходил к концу, командир части уговаривал остаться на сверхсрочную. Но у меня были другие планы.

Самым главным в этих планах было, конечно, поступление на скульптурный факультет художественного института. Однако Анатолию это удалось лишь с третьей попытки.

Дважды я проваливался на вступительных экзаменах. Было обидно и больно. Тогда в художественные вузы поступали, в основном, дети художников или те, кто имел протекцию. Таких простых ребят, как я, отсеивали с легкостью — конкурс был сумасшедший, а принимали всего восемь человек на курс.

После первой неудачной попытки поступить в институт Анатолий Древецкий пошел работать на Фастовский завод химического машиностроения (тогда он назывался "Красный октябрь"). Сначала работал стропальщиком, а потом повторилась армейская история: руководство попросило оформить стенгазету, а когда увидело результат, назначило парня на должность заводского художника. Параллельно Анатолий учился в студии изобразительного искусства Григория Хусида в Киеве. Дабы иметь возможность заниматься в студии, парень убегал с работы через забор, чтобы на проходной не видели, как он покидает территорию завода до окончания рабочего дня.

В то время судьба свела Анатолия Древецкого с его первым профессиональным учителем по скульптуре - Иваном Макаровичем Гончаром. Именно он подтолкнул Анатолия к посещению художественной студии, дал много профессиональных советов. Однако знакомство с мэтром не могло помочь поступлению в творческий вуз. Скорее, наоборот — к Гончару прочно приклеился ярлык буржуазного националиста за его проукраинскую позицию. Анатолию же подсказали, как перехитрить систему, рассчитанную на прием только "своих людей".

Провалив вступительные экзамены во второй раз, я был в отчаянии. Тогда мой товарищ, работавший в заводском комитете комсомола, сказал откровенно: "Толя, пока не вступишь в партию, о художественном институте можешь и не мечтать". Перед этим он сам успешно поступил на факультет журналистики, поэтому знал, о чем говорил. Последовав его совету, в третий раз я сдавал вступительные экзамены уже кандидатом в члены КПСС. И что бы вы думали? Я не просто поступил, а прошел вторым номером! Разве я поумнел за год? Нет, конечно. Получается, что пошел на компромисс с собственной совестью ради мечты...

В Киевском государственном художественном институте Анатолий Древецкий был отличником. Благодаря хорошей успеваемости у него остался даже своеобразный трофей - скелет женской руки. После экзамена по пластической анатомии преподаватель Нина Сергеевна Ган (которую за почтенный возраст и добродушие все называли "бабушка Ган") предложила любимому студенту выбрать себе какой-нибудь подарок из числа анатомических экспонатов. Анатолий даже и не подумал отказаться от такого предложения. Домой он ехал с настоящей человеческой рукой в сумке. Хранит ее до сих пор — как память о том времени.

Подарок бабушки Ган.

Я очень уважаю своих учителей, хотя они были очень разными по своим человеческим качествам. Одним из самых важных в моей жизни педагогов считаю Ивана Макогона — достаточно жесткого человека, но супергениального художника. Именно он научил меня делать рельефы. Лучшего учителя по двумерной пластике в Украине не было. Кто учился у него и прислушивался ко всем его советам, тот выходил из института профессионалом. Это не всегда было просто, потому что профессиональные рекомендации Иван Васильевич щедро разбавлял грубостью и даже оскорблениями. Однако я научился не обращать на это внимания, но наматывал на ус все его рекомендации. Считаю, что стал скульптором-монументалистом именно благодаря Макогону. А ту прекрасную базу знаний, которую он дал, отшлифовал другой мой великий учитель — Василий Захарович Бородай.

В 1978 году Анатолий Древецкий закончил художественный институт и сразу получил два интересных предложения: директорскую должность в художественной школе имени Тараса Шевченко в Киеве и аспирантуру в Академии художеств в Москве. На втором варианте настаивал руководитель дипломной работы Анатолия Василий Бородай.

Я почти не сомневаясь выбрал аспирантуру. Три года обучения у лучших преподавателей с возможностью работать творчески, ездить в командировки, участвовать в крупных выставках были гораздо интереснее директорского кресла.

Все отчетные выставки проводились в Москве, а творческие мастерские находились в Киеве. Поэтому я мог, как и раньше, жить в Фастове, а на учебу в Киев ездил на электричке. Эти поездки вдохновили меня на создание дипломной работы в аспирантуре — скульптурной группы под названием "Утро и вечер рабочего дня": утром, бодр и полон энергии, еду в электричке в Киев, а вечером, уставший и опустошенный, в той же электричке возвращаюсь домой. Однако в моей скульптуре время смещается: два электропоезда, утренний и вечерний, движутся навстречу друг другу и... встречаются. Именно этот момент встречи я и изобразил, пытаясь передать контраст ощущений и состояний. Эта работа мне очень дорога, потому что автобиографична. Сама скульптура была передана в Российскую академию художеств.

"Я ударил Ленина физиономией о бетонный пол..."

Создавать памятники Ленину, бюсты и портреты вождя мирового пролетариата в советские времена могли только скульпторы и художники, принадлежавшие к привилегированной касте "ленинцев". Там особых творческих поисков не требовалось (было несколько канонических образов для изображения Ильича), а гонорары были в разы выше.

За своего четырехметрового Бенардоса я получил четыре тысячи рублей. Авторы памятников Ленину за монумент такого же размера имели по 12 тысяч. Впрочем, я никогда не стремился попасть в "ленинцы" — с детства знал, что мой дед по материнской линии был репрессирован. Он был хорошим хозяином: имел овец, коров, собственную мастерскую для выделки кожи. Но, как и всех, кто во время коллективизации отказались вступать в колхоз, деда признали кулаком. Его отправили на строительство Беломорканала, где он и погиб.

Однако ленинская тема сама нашла скульптора. И стала причиной скандала, последствия которого Анатолий Анатольевич чувствовал еще долго.

В течение многих лет Древецкий работал скульптором Киевского творческо-производственного объединения "Художник", был членом художественного совета скульптуры медальерного искусства и малых форм и республиканского художественного совета. ТПО "Художник" регулярно получало государственные заказы, проблем с деньгами у его сотрудников не возникало. Но в какой-то момент заказы прекратились.

Работы не было. Предлагали только Ленина. Я долго отказывался, но когда дошло до того, что нечем было кормить семью, посоветовался с женой. Она настояла, чтобы я согласился.

Я вылепил бюст Ленина и решил реализовать его через министерский художественный совет. Собрались все "ленинцы-аксакалы", посмотрели на моего Ленина и вынесли вердикт "не годится". Я переделал бюст с учетом всех замечаний. Пока работал, приглашал в мастерскую всех знакомых скульпторов-"ленинцев". Они уверяли, что я все делаю верно, и мой Ленин «идеологически правильный", но на повторном заседании худсовета эти же люди сказали, что опять всё не то. Ну форменное издевательство. Спрашиваю: "Вам это не нравится?", — и слышу ответ: «Нет». Тогда в сердцах я разбил физиономию Ленина о бетонный пол. В Советском Союзе, даже несмотря на то, что на дворе был 1990 год, такого не прощали. Я вынужден был сразу написать заявление о выходе из партии.

"Свою жену я похитил"

Мастерскую Анатолия Древецкого украшают несколько портретов бывшей жены Людмилы. "Нас разлучили люди", - говорит скульптор, но в подробности предпочитает не вдаваться. Несмотря на всё, им удалось сохранить дружеские отношения и теплые воспоминания о своем прошлом.

Во время службы в армии я играл в оркестре, и время от времени мы ездили с выступлениями в близлежащие села. После одного из концертов, на танцевальном вечере, устроенном для нас в сельском клубе, я познакомился с 13-летней девочкой Людой. Мы дружили в течение всего срока моей службы, и после демобилизации я еще несколько раз приезжал к ней в Беларусь. А через несколько лет, когда ей было чуть меньше семнадцати, предложил ей выйти за меня замуж, и она согласилась. Но её родители наше намерение не поддержали. В итоге, я фактически похитил свою будущую жену из дома и увез к себе в Украину. А с её родителями мы потом нашли-таки общий язык. В браке у нас родились два замечательных сына — Петр и Павел. Сегодня я уже счастливый дедушка внука и внучки.

Портрет сына. Мрамор.

Директор школы

После развала Советского Союза большинству художников и скульпторов зарабатывать своим творчеством стало очень трудно: прекратились госзаказы, перестали функционировать галереи, исчезли государственные фонды, в которые закупались работы художников.

В институте одновременно с профильным образованием скульптора я получил еще и педагогическое, однако не мог даже представить себя учителем. Но в 1992 году все же начал преподавать в Фастовской школе народного мастерства, просто чтобы выжить. А через десять лет меня назначили директором этой школы. Таким образом, преподавательская деятельность стала такой же важной частью моей жизни, как и собственное творчество. Мне с детьми интересно. Не всегда легко, потому как они бывают разные, но точно интересно.

Во время экзаменов в школе народного мастерства. Мастерская народной вышивки.