Sasha Bob: "Не хочу нести на холст суету".

Он более всего ценит творческую свободу; непрестанно экспериментируя, используя разные приемы, цвета и сюжеты, пишет яркие, эксцентричные картины. Главное, — считает Sasha Bob, — получать кайф от того, что делаешь. 

Рисовать он начал с детства. Сначала этому способствовал отец, который хоть и не имел специальной подготовки, но рисовал очень хорошо. Потом — художественная студия, где дипломированные педагоги обучали подростка законам классического искусства. Строго следуя им, можно добиться сходства картины с оригиналом. Но это ли главное в искусстве?

Повзрослев, Sasha Bob сумел нарушить все каноны и создать произведения, отмеченные печатью его собственной индивидуальности.

— Говорят, художника можно распознать еще в его детстве, что в полной мере относится и к Вам. Первые уроки вам действительно преподал отец?

— Скорее, дал первый толчок. Отец работал милиционером  и когда возвращался со службы, я бежал к нему с листком бумаги и карандашом — просил нарисовать милицейский «бобик». Меня поражало то, как буквально за тридцать секунд на листке бумаге появлялся милицейский уазик в 3D-изображении — совсем как настоящий. Я тоже хотел так научиться, постоянно пробовал, пробовал, пробовал...

Позднее отец рассказывал мне, как он уставший приходил со службы и просто валился с ног, а в час-два часа ночи просыпался оттого, что я трехлетний тряс его за руку. Мол, вставай, идем рисовать. Мы шли  в детскую, папа включал настольную лампу и клал листок. Я рисовал, а отец возле меня спал сидя.

— Что рисовали? Наверное, как все мальчишки, — танки и самолеты?

— Мне очень нравилось изображать город с дорогами: едут машины, идут люди. Я рисовал мирную и тихую жизнь.

—  Но откуда Вы почерпнули базовые знания, основы изобразительной грамотности?

— Позднее отец отвел меня в художественную студию, где я и получил необходимые азы (теория цвета, перспектива и т. д.), а больше и не нужно. Я убежден, что обучение в художественных институтах и академиях — палка о двух концах.  Во-первых, те знания, которые студент усваивает в них в течение нескольких лет, в мастерской у хорошего наставника можно получить месяца за четыре.

Но самое прискорбное то, что наша система художественного образования все еще остается полностью советской. Людей попросту ломают. Знаю одного уже достаточно известного художника, который после академии семь лет вообще не мог писать. Он рассказывал: «Меня сломали. Я хочу выплеснуть что-то свое, а рисую то, что мне пять лет вдалбливали преподаватели. По-другому просто не могу. Во мне все отсекли, убили».

Чтобы снова начать писать, люди отключаются от всего мира на два-три года — ни телефона, ни телевизора — уходят в себя, дабы вернуться в свое прежнее состояние. У некоторых это получается, а тысячи других куда-то просто исчезают.

— У Вас есть человек, встреча с которым полностью изменила Вас?

— Да, есть такой человек. Я рисовал уже лет двадцать, но свои работы никому не показывал и ни с кем о них не говорил. Потом познакомился с девушкой, которая впоследствии стала моей женой. Именно она была моим первым ценителем, и является им до сих пор. Нет ни одной моей картины, которую бы Марина не одобрила или не раскритиковала. Она направляет меня, подсказывает. Мы даже на пленэры ездим вместе.

— Вы родились и живете в Украине. Насколько Вы сами себя считаете украинским художником?

— Я украинец до каждой клеточки тела и каждой эмоции в голове. Но живопись... У нее нет национальности. Да, я согласен: существуют темы, которых не стоит касаться в не простые для страны времена, хотя опять же, абсолютного табу нет; рамок никто, кроме тебя самого, не устанавливает.

— То есть, хотите сказать, что в Ваших работах отсутствует национальная составляющая? А как же такие картины, как «Богдан Хмельницкий», «Данила Галицкий»  или женщины в вышиванках?   

— «Хмельницкий» был написан после прогулки по центру города, где стоит  памятник Богдану. Я не рисовал его с целью заявить о каких-то моих взглядах и убеждениях — просто интересный образ. То же касается других работ. В моих картинах нет политики. При всем уважении к художникам, затрагивающим социальные темы, а никогда за подобное не возьмусь. Это для меня не предмет искусства. Не хочу нести на холст суету.   

— Вы остались жить в своем родном городе. Не возникало желание куда-то уехать, увидеть другие места?

— Да, такое желание есть.  Но не уехать насовсем, а поехать в какую-нибудь другую страну на полгода–год. К примеру, в Камбоджу. Набрал бы красок и холстов, взял бы семью, снял дом на берегу и просто писал бы картины. Но чтобы потом непременно вернуться домой.

— Почему именно в Камбоджу?

— Потому что там пока еще все настоящее. Дикая, девственная природа, открытые и бесхитростные люди.

— Вы любите природу? Но по Вашим картинам этого не скажешь — пейзажей практически нет.

— Природу... Как вам сказать... Я её в живописи не чувствую. Наверное, даже простое дерево не нарисую, потому что я его не ощущаю. Нет, конечно, я смогу его изобразить. Но это будет скучно, как у всех.

— А не скучно, это как?

— Сделать этот пейзаж тремя красками, мастихином и шпателем. Так, как только ты это можешь. Тогда это будет интересно.  

— У Вас авангардная живописная манера, неповторимая техника. Хотя бы для самого себя уже определили, что это за стиль?

— Единственное, что могу сказать точно, — это фигуратив. Что же касается более точной терминологии, то я вообще против ярлыков. Как меня можно разложить на какие-то подвиды и направления, если у меня нет привязки ни к одной школе? Я не учился ни у одного мастера с целью перенять его стиль. Это всё результат моих экспериментов — сотен банок испорченной краски и десятков метров использованных полотен.

— Но наверное, все же есть художники, которые Вам нравятся. Чьи работы Вы хотели бы повесить дома на стене?

— Конечно, есть. Одно время я даже хотел коллекционировать картины соотечественников, пока есть такая возможность (лет через десять цены на них станут уже запредельными). Но ни одну из этих картин я не повешу у себя на стене, чтобы смотреть на нее каждый день, — созерцание чужой работы очень отвлекает. Не зря многие художники во время подготовки к серьезной персональной выставке вообще не ходят ни в галереи, ни в музеи.  Потому что глядя на чужую работу, ты сбиваешься, сам того не желая; спутываются все твои ориентиры. Посмотрел — тебе понравилось. «И я так хочу». Начинаешь что-то улучшать в своих собственных картинах, но в конце концов это заводит тебя в такие дебри, из которых нужно срочно возвращаться, потому что оно не твое, это придумал кто-то другой. 

— Какие чувства испытывает художник во время работы? Что заставляет его творить?

— Что заставляет? Эйфория, которую ни с чем не сравнить. Упоение, радость, ликование, когда ты закончил работу, и она тебе самому нравится. Я наркотики не пробовал, но наверное, это что-то очень похожее.

— Вы творите для себя или для других? Иными словами, если начали картину, но чувствуете, что зритель её сейчас не воспримет, будете ли продолжать?

— Я рисую сугубо для себя. И мне все равно, как это оценят критики. Одни придут, скажут, что это хорошо. Другие скажут, что это плохо.

— Получается ли писать под заказ? 

— Наверное, каждый хотел бы научиться писать на продажу. Но я не понимаю, как можно делать то, что тебя самого не цепляет, поэтому даже не берусь. Хотя заказы бывают разные.  К примеру, если человек говорит: «Напиши мне пирата», — и при этом не выдвигает никаких конкретных требований, на такую работу я соглашусь. Но если у заказчика появляются собственные пожелания относительно цвета, формы и т.д. — даже начинать не стану.

Вообще же, приступая к работе, я не то что не делаю предварительных набросков, но даже не знаю, что сейчас буду изображать. Иначе мне будет неинтересно работать.

Образы приходят спонтанно, когда уже залита краска. Они появляются самопроизвольно. Поэтому я не заморачиваюсь, знаю, что все получится само собой. На самом деле, все написанные мной сюжеты, лица, позы — это эмоции, которые  я накапливаю в себе: прочитанная накануне книжка, увиденный кинофильм, услышанная история, все это трансформируется, выливаясь в какие-то образы.

— Сколько времени занимает создание одной такой картины?

— Я нетерпеливый человек. Не люблю работать над картиной больше двух дней, да и это много. Стараюсь все сделать за один раз. Как правило, приступаю с утра. Загрунтованный холст кладу на пол и начинаю мокрыми красками заливать фактуру. Поскольку акрил очень быстро сохнет, буквально через полчаса спокойно пишу картину. Масло, к сожалению, не дает такой возможности,  хотя на него у меня грандиозные планы. Но пока — акрил.

— А бывает, что готовая работа не нравится изначально или перестает нравиться через какое-то время?  

— Конечно, бывает. Сегодня работа нравится, а через месяц... нет, не через месяц — через год на нее смотришь, и возникает желание загрунтовать. Но чаще наоборот — сначала то, что получилось, тебе совсем не нравится.  Но перекрывать не спешишь. А через несколько месяцев открываешь: «Ну и ну, да это классная работа!» Скажу больше: как показала практика, те картины, которые мне изначально не очень нравились, продаются в первую очередь.

— Тяжело ли расставаться со своими работами? 

— Поначалу было тяжело, даже старался придерживать кое-какие картины. Вроде и сумму хорошую дают, но внутри тебя что-то сопротивляется. Ты понимаешь, что отдашь эту вещь в частную коллекцию, и больше ее никто не увидит. Но тебе хочется прокатать ее по каким-то выставкам, показать  людям.

Или ты отдаешь картину по цене, которая существенно ниже реальной, и ты сам это понимаешь. А через пару недель появляется покупатель, готовый отдать сумму, в которую ты изначально оценил свою работу.  Не жалко денег, но понимаешь, что поспешил...

— Копии делать не пробовали?

— Я просто физически не смогу повторить свою же работу, потому что эти вещи делаются спонтанно. Повторюсь: я никогда не делаю набросков, не рисую эскизы. Образ выливается сам собой. И на потом отложить это нельзя. Не получится завтра сделать то, что хотел нарисовать сегодня, — завтра это будет по-другому. По-сути, каждый пропущенный день — это потерянная  картина, не нарисованный шедевр.

— На ваш взгляд, можно ли назвать жизнь художника счастливой?

— Да, если ты нашел свою дорогу, если творишь на одном дыхании, и оно с тебя идет ещё и ещё. Тогда ты счастлив...